«ЭТО МЫ ПРОХОДИЛИ»: ПРИГОВОР НА ПЕРСПЕКТИВУ

12.05.2026

Кампании по переустройству села, умозрительные и оторванные от реальности, приводят к повышению только одного «целевого показателя» – скорости бегства людей из села. ХХ век показал это наглядно. Но грабли «оптимизации» и «модернизации» очень привлекательны, прыгать на них – наша национальная забава.

Два года назад государство объявило о новом подходе к поддержке сельских территорий: бюджетные средства на социалку и инфраструктуру будут в приоритетном порядке выделяться так называемым опорным населённым пунктам (ОНП). Определён федеральный перечень из 2160 ОНП, при общем количестве 150 тысяч сёл и деревень в России. Эти избранные «опорники» должны сами разработать проекты собственного развития, и затем защитить их в Москве, чтобы получить деньги на строительство конкретных объектов.

Логика властей в общем понятна: чем размазывать крайне скудные бюджетные ресурсы, выделяемые на село, по бескрайним просторам, эффективнее развивать крупные населённые пункты, в которых жителям окрестных сёл в ареале 50 километров, при наличии нормальной дороги, будет доступен весь «соцкультбыт» и прочие услуги. По мнению авторов концепции, такой подход поможет хотя бы затормозить обезлюдение села. Все эти идеи в свою очередь опираются на принятую недавно Стратегию пространственного развития России, в которой, к слову, понятия «сельские территории» нет вообще – сплошные «каркасы» и «агломерации».

Концепция с самого начала подверглась резкой критике со стороны и аграриев, и учёных, и депутатов. Прежде всего, крайне сомнительны критерии выбора этих опорных населённых пунктов: в заветный список вошли крупнейшие райцентры, а также малые города. Сёла и деревни там в абсолютном меньшинстве. В Дагестане, например, в список «опорных пунктов» включили… столицу республики Махачкалу.

В результате, по подсчётам экспертов, за бортом всех госпрограмм остаётся 80% сельского населения – им теперь не видать денег ни на благоустройство, ни на медпункты, ни на дороги и прочее. Между тем из 150 тысяч оставшихся сёл и деревень России 20 тысяч уже практически опустели – в них нет постоянного населения. Как отметил зампред Госдумы Алексей ГОРДЕЕВ в своём выступлении на недавнем съезде АККОР в Казани, налицо дискриминация по месту проживания: перспектив для тех, кто не живет в «опорниках», нет, уже сейчас некоторые министерства официально заявили, что все ресурсы будут бросать на развитие ОНП.

Говоря об очередной «оптимизации» деревни (видимо, окончательной), и эксперты, и люди старшего поколения сразу вспоминают очевидную историческую аналогию – «где-то мы это уже видели». Это кампания по «ликвидации неперспективных деревень», проводимая в СССР в 60-70 годы прошлого века.

«Железный конь и крестьянская лошадка»

На протяжении всей новейшей истории государство пыталось решить ключевую российскую проблему – несоответствие размера занимаемой территории возможностям по её развитию. Очаговое расселение, крайне слабый «железный каркас» из городов, обилие отдалённых «медвежьих углов», огромные перепады в экономическом развитии территорий – и дороги, дороги, дороги…

Первые попытки планирования в расселении людей были реализованы во времена массового переезда крестьян из европейской России в Сибирь в начале ХХ века. Места для будущих посёлков выбирались специалистами переселенческого управления, разрабатывались типовые проекты зданий (церквей, сельских школ, торговых лавок и т.д.). Уже в 20-е годы, и кстати, тоже в Сибири, родилась идея расселения больших деревень на мелкие посёлки в 10-30 дворов: по мнению учёных-аграрников, многодворность традиционной сибирской деревни снижала эффективность ведения производства, поскольку предполагала частые и нерациональные переезды до отдалённых участков пашни.

Но в 30-е годы, с началом индустриализации и коллективизации, случился разворот на 180 градусов: малодворные сёла теперь были объявлены непригодными для будущих механизированных аграрных фабрик – колхозов и совхозов. На долгие десятилетия в науке и во власти возобладали урбанистские мечты о деревне как о крупном благоустроенном посёлке, с двух- и трёхэтажными домами и городской пролетарской жизнью «по заводскому гудку».

После войны идею «агрогородов» активно продвигал Никита Хрущёв, за что в начале 50-х был резко одёрнут Сталиным и был вынужден даже написать публичное покаяние в «Правде», мол, извините, товарищи, зарапортовался. Но после смерти вождя народов и прихода Хрущёва к власти идеи урбанизации вновь заняли центральное место в подходах к селу и его жителям. В 1958 году Хрушёв на пленуме ЦК КПСС сформулировал основную идею переустройства деревни: «…Благодаря широкому применению техники в сельхозпроизводстве, росту кадров труд колхозников будет все более приближаться к труду индустриальных рабочих, а условия жизни в деревне в связи с развитием культуры будут мало отличаться от условий социалистического города».

А уже через два года, на Всесоюзном совещании по градостроительству, концепция была озвучена прямым текстом: «Только в крупных поселениях возможно строить дороги, прокладывать водопровод и канализацию, воздвигать благоустроенные дома, клубы, школы. Это позволяет снизить общую стоимость строительства и создать населенные пункты, отвечающие благоустройству городского типа. Это в корне меняет облик села и условия жизни».

Разумеется, укрупнение сёл было напрямую связано с проводимой параллельно кампанией по укрупнению колхозов и превращению их в совхозы: малые сёла и малые хозяйства (включая, что важно, и ЛПХ как «гнездо кулацких частнособственнических пережитков») были, по мнению руководства страны, главным препятствием на пути аграрного процветания. Воплощалась в жизнь идея: крупному высокомеханизированному сельскому хозяйству должны соответствовать крупные населённые пункты – один-два на 10-15 тысяч гектаров пашни, в зависимости от количества отделений.

Кроме того, укрупнением и урбанизацией села власти надеялись остановить начавшийся с середины 50-х массовый исход людей из сельских территорий: крестьянин побежал на «стройки века», на «северА», в города на заводы – «что угодно, только не колхоз». За десятилетие с 1960 по 1970 годы сельское население РСФСР сократилось почти на 7 миллионов человек. Главным очагом разрухи и обезлюдения стало историческое сердце России – Нечерноземье. Москва и другие промышленные центры просто выгребли всё работоспособное население из сельских районов 29 нечернозёмных областей, превратив эту территорию в одну огромную умирающую деревню.

«Стирание граней»

К середине 60-х все сельские населённые пункты страны были официально поделены на три категории: «перспективные» (численность населения более 500 человек, рядом автодорога или ж/д станция, компактный близлежащий массив пахотных земель, время поездки колхозника до рабочего места до 30 минут, наличие основных социальных учреждений), «сохраняемые на переходный период» (с менее благоприятными условиями), и «неперспективные» (население менее 200 жителей, удалённость от автотрасс, мелкоконтурность полей, отсутствие ряда социальных учреждений и т.д.).

В разряд «неперспективных» – а значит, приговорённых к исчезновению – по этим критериям попадало почти 80% сёл и деревень России. «Перспективными» оказались всего около 8% сельских поселений – райцентры и центральные усадьбы крупных колхозов и совхозов. Там развернулось масштабное строительство типового жилья и объектов соцкультбыта, которое кардинально изменило внешний облик советского села уже к середине 70-х. Собственно, всё, что мы видим сегодня в живых сёлах – центральная площадь с бронзовым Лениным, типовой ДК, типовая сельская больница, школы, детсады – появилось тогда, в эпоху раннего Брежнева.

Судьба «неперспективных» сёл была тоже типовой: там закрывались школа, медпункт и магазин, не строилось жильё, не ремонтировались дороги, отменялся автобусный маршрут и жители вынужденно покидали малую родину, перебираясь либо в центральную усадьбу, либо в райцентр, а чаще – сразу в город. А местный исполком выпускал стандартную бумагу: «Исключить из учётных данных посёлок… в связи с выездом населения».

Изначально предполагалось, что переселенцам из ликвидируемых сёл должны быть сразу обеспечены все условия на новом месте жительства – дом или квартира, работа в хозяйстве, место в садике для ребёнка, место в интернате для школьника. На деле, как водится, зачастую всё было далеко не так: капстроительство в сельской местности шло в условиях острого дефицита ресурсов – стройматериалов, техники, людей. Вот типичный сюжет: в 1979 году в колхозах Алтайского края подлежало передаче семьям переселенцев 198 домов. Но приобретено было только 63 дома, от остальных переселенцы отказались из-за их низкого качества и уехали в другие места.

При этом поддержка от государства переселенцам, конечно же, была, и серьёзная. Особые меры предусматривались для самой неблагополучной территории страны – Нечерноземья. В знаменитом Постановлении ЦК КПСС и Совмина СССР от 20 марта 1974 г. «О мерах по дальнейшему развитию сельского хозяйства Нечерноземной зоны РСФСР» планировалось переселение 170 тысяч семей из неперспективных мелких населённых пунктов в совхозные посёлки. Отдельным пунктом документа эти переселенцы были приравнены к жителям прибалтийских республик, в середине 60-х годов переселяемых из хуторов на осушаемых землях. Госбанк предоставлял им кредиты на строительство дома и надворных построек в размере 3,5 тысяч рублей на 15 лет, с отнесением 35% суммы кредита за счёт госбюджета. Но такой «прибалтийский эксклюзив» всё-таки был исключением: основную нагрузку по обустройству переселенцев несли колхозы и совхозы. 

«Подсчитали – прослезились»

В условиях тотальной советской цензуры главным критиком кампании по ликвидации неперспективных деревень стала творческая интеллигенция. А точнее – знаменитые писатели-«деревенщики»: АБРАМОВ, БЕЛОВ, РАСПУТИН, АСТАФЬЕВ, ШУКШИН, СОЛОУХИН. Не имея доступа к статистике, к текстам закрытых постановлений ЦК и прочей «фактуре», в своей прозе и публицистике они честно рассказывали народу то, что видели в своих родных сёлах. Что под видом модернизации идёт очередное «раскрестьянивание», которое по своим последствиям будет ещё почище раскулачивания. Что разрушается не просто традиционный уклад сельской жизни, а сама психологическая основа существования крестьянина: его укоренённость на земле, любовь к земле. Что сельский житель от этих бесконечных реформ московских умников, «укрупнений-разукрупнений» превращается из кормильца в перекати-поле, которое живёт как на подножке едет, – того и гляди соскочит. И что исчезновение каждой захудалой Вишнёвки и Демидовки – это исчезновение целого небольшого мира, что не может не повлиять на душу всего народа.

Власть на всю эту критику смотрела в общем равнодушно: «политики» и прямой антисоветчины там нет, да и ладно, пусть критикуют, пар спускают.

Но в итоге всё завершилось тем, чем и должно было завершиться: в 1980 году политика разделения сёл на «перспективные» и «неперспективные» была признана неэффективной и решением Росгражданстроя СССР официально отменена. Народу всё объяснили как обычно: «Задумка хорошая, да реализация подвела, фондов не хватило».

Что до цифр, то они довольно красноречивы. За 1960–1970-е гг. общее число сельских населённых пунктов в РСФСР уменьшилось в 1,7 раза, в регионах Сибири – в 2 раза. При росте производства в крупных хозяйствах серьёзные потери произошли в секторе ЛПХ: к примеру, только в Новосибирской области число сельских дворов за двадцать лет сократилось на 21 тысячу. В целом темпы роста сельхозпроизводства в СССР продолжили падение, и к середине 80-х годов всё пришло к масштабному аграрному кризису, тотальному дефициту продуктов питания и пресловутой Продовольственной программе (тоже невыполненной). А психологический ущерб селу и крестьянам – как его посчитать? И кому это было надо?

С другой стороны, миллионы сельских жителей узнали совершенно другой, городской уровень жизненного комфорта: водопровод, центральное отопление, удобства не во дворе, асфальт и озеленение, новые больницы и школы, а кое-где и универмаги с привозным «дефицитом».

Однако свою главную задачу – остановить отток людей из села – программа так и не выполнила. Наоборот, обезлюдение русского села только ускорилось: с 1970 по 1979 годы численность сельского населения страны уменьшилась почти на 7 миллионов человек, 80% уехавших – молодёжь до 35 лет. Острая нехватка рабочих рук на селе окончательно стала хронической и системной болезнью. Не помог ни асфальт на центральной усадьбе, ни новые двухквартирники, ни стеклянный ДК.

*****

Нынешнее очередное разделение сёл на «опорные» и на «все остальные», конечно, сильно напоминает ту кампанию полувековой давности, но есть и отличия. Сегодня насильно переселять людей из «всех остальных» никто не собирается – «само рассосётся». Оно и рассасывается. Тут важно отметить отношение государства к селу: для верхов оно давно уже не является элементом здоровой социальной ткани страны, центром экономического роста и демографического воспроизводства, от развития которого зависит продовольственная безопасность и социально-политическая стабильность. Село – это вечный источник людских ресурсов (уже исчерпанный), а ещё объект постоянных социальных экспериментов, выдуманных из головы. Это именно объект воздействия, который по недосмотру ещё шевелится, как муха под микроскопом: «а может, ещё вот так его, пинцетиком?», «а давай попробуем вот такую штуку…».

Впрочем, всё, наверное, гораздо проще и прозаичнее: под монотонное щебетание об «эффективном финансировании», «управляемом сжатии», «точечных проектах развития» на бОльшую часть сельских территорий окончательно поставлено чугунное клеймо: «ВАХТА».

Павел БЕРЕЗИН

КАК ЭТО БЫЛО

Вспоминает Фаина Тимофеевна СЫСОЕВА, бывшая жительница «неперспективного» села Заозёрное Купинского района Новосибирской области – село исключено из учётных данных решением Купинского райисполкома от 24 апреля 1980 года «в связи с выездом населения» (решение № 128):

– Наше Заозёрное (или Заозёрка, как его называли в районе) было большим, людным селом, очень красивым, известным ещё с 17 века. С конца 60-х годов там располагалось отделение большого колхоза им. Чапаева. Вокруг были плодородные земли, урожаи по тем временам были отличные. Село хорошо развивалось, было много молодых семей, строились новые животноводческие фермы (мой отец Тимофей Петрович ПОНОМАРЁВ работал управляющим фермой), птицеферма, а в 1970 году открылся новый дом культуры.

Но в 1975 году в рамках укрупнения колхозов и «концентрации производства» было принято решение закрыть отделение, свести оттуда скот, а само село было объявлено «неперспективным». И Заозёрное стало быстро умирать: закрылась начальная школа-четырёхлетка, в которой я училась, закрылся магазин, отменили автобусный маршрут (точнее, «такси» – так мы называли обычный грузовик с тентом, который курсировал из райцентра по отдалённым деревням района, люди старшего поколения его помнят). 

И люди стали разъезжаться по другим сёлам. Уезжали в Рождественку, в Купино. Моя семья поселилась в соседнем Копкуле, где за счёт колхоза для переселенцев строились новые двухквартирники. 

Последними покинули село в ноябре 1979 года мои папа и мама и ещё одна соседская семья Пановых – держались до самого конца, когда уже стало совсем невмоготу. 

Как люди воспринимали люди всё это?.. С точки зрения комфорта, конечно, на новом месте была совсем другая жизнь: в Копкуле был водопровод, а у нас в Заозёрном с водой была большая проблема. Не нужно было отправлять детей-старшеклассников в интернат – в Копкуле была новая большая школа. Жильё было более благоустроенным. Хорошо жили. 

Но когда мои родители с соседями в ноябре 1979-го окончательно уезжали из Заозёрного, перевозили последний скарб, то, выехав из села, они остановились на повороте на Копкуль и оглянулись на покинутое село. И моя мама и тётя Наташа Панова вдруг, не сговариваясь, завыли, как на поминках, – так больно было покидать родные места, оставлять за спиной целую прожитую жизнь. 

В 2014 года бывшие жители Заозёрного поставили на месте исчезнувшего села поклонный крест и памятный знак с фамилиями всех семей, которые там жили. Сама собой возникла традиция: каждый год на Троицу мы все собираемся на этом месте, вспоминаем былое, вспоминаем нашу жизнь.

В статье использованы научные материалы:

Карпунина И.Б., Мелентьева А.П. «Политика ликвидации «неперспективных» деревень и ее социально-демографические последствия в Западной Сибири (1960-1980-е гг.)», сборник научных трудов Института истории СО РАН, 2004

Л.Н. Мазур «Политика ликвидации неперспективных деревень в 1960-1970-е гг.: истоки, этапы, реализация, результаты (на примере Урала)», 2002

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ сердечно благодарит за помощь в подготовке материала Марину Николаевну СОЛОДЧЕНКО, научного сотрудника Купинского районного музейно-мемориального комплекса